Материалы

«Мадонна Ленинграда». Вспоминая Ольгу Берггольц

Подходит к концу 2020-й год, объявленный Президентом Годом памяти и славы в ознаменование 75-летия Победы. Невозможно забыть цену, которую заплатил наш многострадальный народ за отвоеванный мир. Одна из страшных страниц Великой Отечественной – блокада. Вспомним сегодня Ольгу Берггольц, спасавшую людей от смерти своим творчеством. 


«О, мы познали в декабре —
не зря «священным даром» назван
обычный хлеб, и тяжкий грех —
хотя бы крошку бросить наземь:
таким людским страданьем он,
такой большой любовью братской
для нас отныне освящен,
наш хлеб насущный, ленинградский».


Ольгу Берггольц

В 1970 году, на вечере в честь шестидесятилетия поэтессы, одна из сотрудниц Радиокомитета рассказала, что в суровые, голодные дни Ольга Федоровна подарила ей луковицу: «Возьми, тебе нужней, у тебя дети». По тем временам это был просто царский подарок. «И вот сегодня, – сказала женщина, – я хочу с благодарностью вернуть старый долг». Тут выбежала внучка выступавшей – она несла корзину, но не с цветами, а с большими разросшимися луковицами с длинными зелеными стрелками.

На долю «Мадонны Ленинграда» выпало много тяжелейших испытаний и помимо блокады. Это потеря родных и близких, в том числе – смерть детей; арест и тюрьма по делу о «врагах народа».  Почти пятьдесят лет она вела дневники под девизом «абсолютная искренность и честность». К столетию со дня рождения поэтессы вышла книга «Ольга. Запретный дневник», в которой опубликованы ошеломляющей откровенности и силы дневники 1939–1949 годов, письма, отрывки из второй, так и не дописанной части книги «Дневные звезды», избранные стихотворения и поэмы, а также впервые представлены материалы следственного дела О. Берггольц (1938–1939), которое считалось утерянным и стало доступно лишь осенью 2009 года.

 Именно из дневников мы узнаем неприглядную правду о том, что и столица, и страна не знали о ленинградском смертном голоде.. «О Ленинграде все скрывалось, о нем не знали правды так же, как о ежовской тюрьме. Я рассказываю им о нем, как когда-то говорила о тюрьме, — неудержимо, с тупым, посторонним удивлением… Трубя о нашем мужестве, они скрывают от народа правду о нас. Мы изолированы, мы выступаем в ролях «героев» фильма «Светлый путь». 

Каждый день строго по графику она приходила в студию, и в эфир летели ожидаемые блокадниками слова: «Внимание! Говорит Ленинград! Слушай нас, родная страна. У микрофона поэтесса Ольга Берггольц». Именно она успокаивала и вдохновляла, отогревала души и сердца людей. Как сестра и мать, требовала быть сильнее страха смерти: живи, борись, побеждай!

Как высказался Борис Парамонов: «Ольга Берггольц – трагическая фигура, и трагедия ее – не только личная, но общенародная, общероссийская. Персонально это сказалось в том, что был не то, что погублен, но искажен, сужен ее немалый поэтический дар. Она была девочка-вундеркинд, ее заметили Чуковский и Маршак, когда ей было 14 лет. Обычно из вундеркиндов ничего не получается, но у нее получалось, причем талант набирал силу».

Тонкую книжку «Февральский дневник» 1942 года издания в полумертвом от голода Ленинграде меняли на хлеб. Есть ли более убедительный пример поэтической востребованности?

Спустя годы, поэтесса писала в дневниках: «…пожилая женщина говорила мне: «Знаете, когда заедает обывательщина, когда чувствуешь, что теряешь человеческое достоинство, на помощь приходят ваши стихи. Они были для меня как-то всегда вовремя. В декабре, когда у меня умирал муж, и, знаете, спичек, спичек не было, а коптилка все время гасла, и надо было подталкивать фитиль, а он падал в баночку и гас, и я кормила мужа, а ложку-то куда-то в нос ему сую — это ужас, — и вдруг мы слышим ваши стихи. И знаете — легче нам стало. Спокойней как-то. Величественнее… И вот вчера — я лежу, ослабшая, дряблая, кровать моя от артстрельбы трясется, —я лежу под тряпками, а снаряды где-то рядом, и кровать трясется, так ужасно, темно, и вдруг опять — слышу ваше выступление и стихи… И чувствую, что есть жизнь». 

А это ведь и в самом деле грандиозно: ленинградцы, масса ленинградцев лежит в темных, промозглых углах, их кровати трясутся, они лежат в темноте ослабшие, вялые, (господи, как я по себе знаю это, когда лежала без воли, без желания, в прострации) и единственная связь с миром — радио, и вот доходит в этот черный, отрезанный от мира угол — стих, мой стих, и людям на мгновение в этих углах становится легче, голодным, отчаявшимся людям. Если мгновение отрады доставила я им — пусть мимолетной, пусть иллюзорной, — ведь это неважно, — значит, существование мое оправдано».


 Кыштымова А., библиотекарь